Сб, 24.06.2017, 10:05
 
Начало Регистрация Вход
Приветствую Вас, Гость · RSS
Меню сайта
Категории каталога
Программы [1]
Видео [30]
Игры [5]
флеш игры на морскую тематику )))
Музыка [13]
Поднимающая настроение
Screensavers [2]
Море, рыбки, острова ...
Литература [3]
Литература по дайвингу
Наш опрос
Что Вы хотите видеть на сайте?
Всего ответов: 54
Новости Форума
  • Самые лучшие места для погружений (25.04.2017)
  • Продам или обменяю снаряжение (11.01.2017)
  • Курс Referral Open Water Diver PADI (11.01.2017)
  • Каким регулятором вы пользуетесь? (11.01.2017)
  • Спортивный досуг (11.01.2017)
  • Продам маску Omersub Abyss (11.11.2015)
  •  Каталог файлов
    Начало » Файлы » Литература

    Исповедь смертного нырялы (часть 2)

    [ ]

    Исповедь смертного нырялы

    часть 2

    Ричард Л. Пайл

    Здесь, под водой я вновь обрел контроль над руками и пальцами, да и ноги чувствовали себя в порядке. Мы растягивали каждый вдох, как только могли, и умудрились продержаться на глубине 10 футов целых 8 минут. Когда баллон опустел, мы забрались на бот. Я пошевелил пальцами, подвигал руками и прошелся вдоль борта. Все, казалось, было в норме, и в то же время стало ясно, что для меня все это просто так не закончится. Мы с Джеком решили, что погрузиться в воду как можно скорее следует нам обоим. Единственный выход — вернуться в дайв-центр и взять еще баллонов. К счастью, мы ныряли на Коротком обрыве, так что до центра было всего 10 минут на боте. Однако на часах было 4.55 по полудни, а клуб закрывался в 5 — следовало поспешить. Мы тут же снялись с якоря и взяли курс на Корор.

    В барьерном рифе между Коротким обрывом и дайв-центром было 2 прохода. Основной, хорошо размеченный, находился далеко. Проход через него занял бы не менее получаса. Если идти ближайшим, нужно всего 10 минут, но проход не был размечен, и совершенно безбоязненно им можно пользоваться только в ясный день. Дождевых облаков не наблюдалось. А поскольку именно время было дорого, я выбрал короткий путь. Джек сказал, что чувствует слабую боль в шее, так что я велел ему отправляться на свой борт и задрать ноги, пока я стоял на руле.

    Как только я достиг прохода, налетел дождевой шквал невиданной силы. По лицу ударили капли дождя размером с крупную горошину, видимость упала до 20 футов. Я не мог видеть рифа. На самом деле, я вообще ничего не видел, так как дождь застилал глаза. Я поднял маску, она сразу же развалилась, схватил маску Джека. У него, к сожалению, были линзы с диоптриями, так что по-настоящему хорошо видеть мне не удавалась. Но, в конце концов, это было лучше, чем ничего, так что я медленно двигался дальше на моторе. Смотреть по сторонам было бесполезно, поэтому я старался больше полагаться на память. Я едва не столкнулся нос к носу с рыбацкой лодкой прямо у прохода. Ноги начали цепенеть. Это был еще один из пяти самых напряженных моментов в моей жизни.

    Каким-то образом я сумел провести бот, не задев за риф. Шквал прошел. На полной скорости я провел лодку вокруг массы малых островков к дайв-центру. Через пятнадцать минут мы бросили якорь. Франсис Торрибьян, хозяин, только что закрыл дверь и как раз собирался уходить.

    «Обожди! — закричал я. — Нам нужны баллоны!». «Что? Вы хотите еще нырять?»- отозвался он. «У меня декомпрессионная болезнь, и возможно у Джека тоже». — Ответил я.

    Без колебаний он приказал двоим служащим принести нам баллоны. Я сделал шаг вперед… и сел прямо на задницу. Мои ноги не то, чтобы просто онемели, я просто не мог идти. Стало ясно, что все не так просто и быстро это не кончится. У Франсиса нашлось только два полных баллона. Он велел одному из своих людей доставить нас в гавань для рекомпрессии. А он пока забьет еще баллоны, и сообщит в больницу, чтобы были наготове с барокамерой.

    Через 22 минуты после отплытия от Короткого обрыва, мы с Джеком снова погрузились в воду. К этому времени ноги мои онемели, были слабыми и совсем не слушались. Онемение ощущалось скорее не через покалывание, а через изменение температуры (холодная вода казалась моим ногам теплой). Руки и пальцы были довольно-таки неуправляемы, но не совсем так плохи, как на боте у Короткого обрыва. Чего я испугался на этот раз, так это того, что тревожные симптомы не проходили! Я спустился до 80 футов, где крутой склон заканчивался илом. Симптомы не проходили. У меня было всепоглощающее желание отсидеться на этой глубине, пока мне не станет лучше, но Джек, да и мой собственный здравый смысл, убедили меня не оставаться на 80-ти фунтах больше двух минут. Уж азота-то в организме было достаточно! Спустя 5 минут я был на 40 футах, а 10 минут спустя — на 30. После 20 минут на 30 футах я завис надолго на 20-ти.

    Прошел примерно час с момента начала этого погружения. В моем баллоне оставалось 500, а Джек уже давно сидел в лодке, поджидая меня. Я хотел остаться под водой как можно дольше, по крайней мере, до тех пор, пока мне не приготовят барокамеру. Я всплыл и спросил Джека про воздух, но у него ничего не осталось. Они решили оставить меня и вернуться в дайв-центр еще за одним баллоном. Мне дали фонарь (уже стало темно), и я отступил обратно к рифу на глубину 20 футов. Я был один. Подкрадывалась усталость. Мысли растекались. Я думал, что делать, если лодка никогда не вернется. Смогу я доплыть назад, до дайв-центра? Ночью? Наполовину парализованный? Что, если подойдет акула? Что, если не работает барокамера? Станет ли мне хуже? Буду ли я всю оставшуюся жизнь прикован к инвалидной коляске? Или я умру? Я механически продолжал мигать фонарем.

    Через 15 минут прямо надо мною остановился бот, и в нескольких футах опустился якорный конец. Я осветил фонарем белый корпус лодки и увидел, что они опускают баллон с регулятором на боку. Его подвесили на глубине 20 футов. Я решил оставить немного воздуха за спиной на всякий случай и стал дышать из нового баллона. Следующий час и пятнадцать минут я провел один в темноте, размышляя о жизни, о нелепых ошибках этого дня, и о том, какую цену мне придется за это заплатить. Было много мыслей типа «Если бы я только…» и «Почему я не…?». Было много-много сожалений. Я думал также о Дэвиде Уайлере и Утриэ Тайе. В какой-то момент подошла другая лодка и встала рядом с той, под которой я болтался. Я видел огни, они двигались и показывали на меня, и было понятно, что люди на обеих лодках обменивались информацией. Было почти 9 вечера. Получалось, что я провел под водой уже больше шести часов этого дня. Тело было насыщено азотом, и возможно, наполнено крошечными пузырьками. Я возвратил сознание к реальности ровно настолько, чтобы оценить удивительное представление, которое разворачивалось вокруг. В воде изобиловали биолюминисцентные микроорганизмы, которые вспыхивали ярко-зеленым светом. Проплывающие рыбы оставляли за собой яркие вспыхивающие полоски света. Ошеломляюще! Простым шевелением руки я создавал мириады световых вспышек! Но восторг продолжался недолго.

    Выдышав до последнего вздоха весь воздух из баллонов, я поднялся на поверхность. Джек до сих пор был на борту и спросил, как я себя чувствую. Мне было трудно оценить в подвешенном состоянии за бортом, но на боте я уже смог подтвердить, что состояние не улучшилось. Однако и хуже не стало. Однако барокамера уже была готова, и мы сообща решили, что там где сухо и тепло, под контролем, мне будет лучше, чем под водой. К тому же, я явно был на пределе: кончики пальцев выглядели как сморщенные белые изюминки, губы и челюсти устали столько времени сжимать регулятор. Когда мы доплыли до дайв-центра, я изо всех сил попытался встать на ноги, но в итоге меня практически вынесли из лодки. На берегу сконцентрировавшись, я смог даже встать и преодолеть три или четыре ярда до машины Франсиса. Я плюхнулся на заднее сиденье и втянул ноги внутрь. Кто-то закрыл дверцу снаружи, и мы двинулись в сторону больницы.

    Во время короткой поездки я вдруг вспомнил, что мне сказал однажды студент Американского Мирного корпуса: «Если когда-нибудь заболеешь на Палау, больница — последнее место, куда надо обращаться. Это ужасно».

    Франсис вел машину, и я спросил: «Держу пари, ты считаешь меня глупцом?» Он ответил только: «Нет, Ричард, я так не думаю. Не волнуйся». Я сказал: «Мне чертовски стыдно, что ты до сих пор не спишь из-за меня». «Не волнуйся ты об этом», — ответил он, и мы продолжали путь молча.

    Долгий путь к выздоровлению

    В больнице Френсис помог мне выбраться из машины и почти потащил меня через вход вниз по длинному коридору. Мы зашли в комнату, где находилась барокамера. Это был желтый цилиндр, примерно 6 футов в длину и 2 — в диаметре, с множеством проводов, клапанов и других внушительных приспособлений по бокам. Около дюжины баллонов стояло в ряд. Первый был соединен с портом высокого давления камеры. Меня усадили и быстро осмотрели для выяснения состояния. После того, как я ответил на несколько вопросов, меня попросили раздеться, завернули в простыню и предложили попытаться подойти к барокамере. Усилием воли я смог дойти, качаясь и едва переставляя ноги. Я взобрался внутрь, и большой круглый металлический люк закрыли.

    По мере нагнетания давления я смотрел наружу из маленького круглого иллюминатора над головой и видел, как Франсис читал инструкцию. Это меня несколько смутило, хотя на самом деле, я слишком устал, чтобы о чём-то волноваться. Я вспомнил, как Бута Тайе, одного из ныряльщиков с острова Рождества, ломало почти также, как и меня, и он почти полностью излечился после курса интенсивной терапии. Я никогда не позволял себе даже думать, что меня ждет что-то другое.

    Барокамера могла симулировать глубину в 165 футов, и для нагнетания такого давления требовалось несколько баллонов. Я не помню точно профиль, который мне задавали, но процедура включала 4 двадцатиминутных сеанса чистого кислорода через маску (с пятиминутными перерывами дыхания воздухом) на глубине 60 футов, а все вместе продолжалось более 6-ти часов. Я помню, что слышал снаружи голоса: Джек рассказывал врачам, что произошло, и настаивал на том, что счет должен оплатить он.

    Меня посетил Джон Кремер, и это было большой моральной поддержкой, другие незнакомые голоса обсуждали возможный план действий. Через микрофон я перечислил все погружения, которые сделал в тот день. После этого все, что от меня требовалось — это лежать и ждать.

    Примерно после часа барокамеры я почувствовал покалывание в ногах. Поначалу я подумал — это из-за того, что я стиснут в этом стальном гробу, кровь не поступает к ногам, и они просто устали. Но скоро я понял, что ощущения связаны именно с декомпрессионной болезнью. Я не придал этому большого значения, отнеся все на счет усталости.

    А устал я безумно! Когда все закончилось, после 20 часов бодрствования, я с трудом мог держать глаза открытыми. Я устал до такой степени, что ни о чем, кроме сна, не мог и помышлять. Никогда в своей жизни я не был так физически и эмоционально измотан. Меня не беспокоила даже неподвижность ног, и то, что я с трудом мог шевелить руками. Хотелось только спать.

    Я проснулся в 10.30 утра в палате, полной пациентов с неслабым набором болезней — от сломанных конечностей и ожогов до рака. С декомпрессионной болезнью я был, однако, один. Я мог лишь чуть-чуть пошевелить ногами, обе руки онемели, координация отсутствовала. Ощущалась четкая граница чувствительности — по груди, как раз чуть пониже ключицы. Все, что ниже, было как будто нижняя губа после заморозки у зубного врача — немым.

    Я полностью потерял контроль над мочевым пузырем, и моим уделом был мочегонный катетер. Дышать в лежачем положении было тяжело, поскольку диафрагма не функционировала, и я с трудом вентилировал легкие. Пришел Джон Кремер и сел у кровати. Я рассказал ему, как все произошло. Я не вполне представлял, сильно ли он был выведен из себя моей безответственностью.

    Он поведал, что, как только распространился слух о том, что со мной произошло, кто-то залез в мою комнату (вот люди!) и украл авиабилет и 400 долларов, а также мое новехонькое подводное ружье. Джон был одет соответственно, так как он как раз направлялся в Совет Палау по иностранным инвестициям на официальную встречу, по поводу наших дел. Предполагалось, что я тоже буду участвовать, но мне пришлось отменить — по состоянию здоровья.

    На пути в аэропорт заехал Джек с новой порцией моральной поддержки. Он должен был уехать, но обещал связаться со мной, когда вернется на Гавайи. Франсис также заходил и выспрашивал, как я себя чувствую. Он сообщил, что барокамера уже готовится для следующего сеанса, к которому я должен приступить после обеда. Я констатировал, что других планов на это время у меня не было.

    Второй сеанс в камере продолжался 8 часов, и, в общем, за это время ничего не произошло. В моем состоянии ничего не улучшилось, но и хуже мне не стало. Франсис сообщил, что меня собираются перевезти на С-130 — самолете береговой охраны — на Гуам, где барокамера была оборудована и, главное, снабжена более знающим персоналом.

    Джон пришел еще раз с вестью, что Совет решительно отклонил нашу заявку об открытии дела. Якобы, это никак не связано с моим инцидентом — политические интриги. Он попробует еще, но ясно, что уже не со мной. На следующее утро меня погрузили в самолет береговой охраны и в камере под давлением доставили на Гуам. Обслуживающий персонал был до невозможности добр и предупредителен. Жаль, что мне так и не представилось случая их отблагодарить! Что касается еды — кормили меня внутривенно.

    На Гуаме я путешествовал в военной машине скорой помощи Центра гипербарической медицины ВМФ Соединенных штатов. Приветствовали меня дружелюбные военные, большинство — офицеры. Меня тщательно осмотрели, проверили различные рефлексы и чувствительность. Тогда я впервые познакомился с «колесом смерти», как я его назвал, — блестящим колесом из нержавейки с очень-очень острыми иголками на металлической ручке. Идея применения этого орудия пытки проста: доктор, проводя игольчатым колесом по телу пациента, может запросто определить точную границу чувствительности. В моем случае она находилась несколькими дюймами выше линии сосков. Ниже этой линии колесо чувствовалось не более чем колесо игрушечного мотоцикла.

    Вот тогда я начал по-настоящему осознавать, насколько серьезно я попал. Почти все тело не чувствовало острой боли, а кубик льда на ноге ощущался горячим углем. Но когда доктор дотронулся до кончиков пальцев на ногах, то было такое ощущение, как будто ничего и не случилось. Я даже чувствовал, как по большому пальцу ползал муравей.

    После большой порции уколов, тычков и обмена плоскими медицинскими шутками меня снова поместили в большую стальную камеру. Она сильно отличалась от той, что на Палау: около 4-х футов в диаметре и 12 в длину, внутри две койки и масса всяческих приспособлений. На этот раз со мной были два медбрата для заботы обо мне (слить катетер и все такое) и, конечно, для контроля за моим состоянием. На этот раз я был как бы на глубине в 165 футов и «всплыл» через 8 часов. Затем меня поместили на койку в центре административного этажа. На дежурстве был доктор Сай Севернз. Хотя он и соображал изрядно в деле лечения декомпрессионной болезни, все же не являлся «самым крутым» специалистом здесь. Настоящего «доктора по ломке» не было в городе, и единодушным решением, принятым полудюжиной военных офицеров, продолжавших меня развлекать, было отправить меня на Гавайи.

    Я наблюдал, как они долго куда-то звонили, в том числе и в Пентагон, чтобы организовать это. Наконец, и мне принесли телефон. Я подумал, что пора бы сообщить последние новости родителям. Через несколько минут я услышал в трубке голос матушки. Она уже знала, что произошло — им звонил врач из Палау. Это было так. Она подняла трубку и услышала голос: «Здравствуйте, с Вами говорят из больницы Палау по поводу господина Ричарда Пайла. Могу я поговорить с доктором Робертом Пайлом?» «Это миссис Пайл, я мама Ричарда», — ответила мать.

    После долгой паузы доктор сказал: «Я думаю, мне лучше поговорить с его отцом».

    Мать молча отдала трубку отцу, пошла в гостиную и сказала моей сестре: «Это из больницы в Палау. Наверное, Ричард умер.» С полчаса они с сестрой сидели молча, слушая, как отец мычал в трубку: «Хм, да… Да, хм… Я понимаю…» Поэтому, хоть отец и сказал ей, что я жив, услышать мой голос ей было необычайно приятно.

    После второго сеанса в барокамере меня вновь обследовали и, к нашему общему восхищению, линия чувствительности спустилась еще на несколько дюймов ниже сосков. Меня попросили подписать бумагу, что военное ведомство оставляет за собой право, которым обязательно воспользуется, и пришлет мне счет за перелет (хотя они этого так и не сделали). Меня отвезли на скорой помощи на военный аэродром, где погрузили на борт реактивного самолета, направлявшегося в Гонолулу.

    Если двухчасовой перелет из Палау на Гуам не очень мне понравился, то 10-ти часовая экскурсия с Гуама на Гавайи обещала быть сущим адом. Так оно и оказалось. Опять без окон, без движения, обед — внутривенно. А если серьезно, эти мужчины и женщины из 8-го отряда оказались просто фантастическими людьми. Я безмерно благодарен им за помощь и поддержку во время длинного и утомительного полета.

    В Гонолулу меня погрузили в очередную карету «скорой помощи» и мы понеслись в Кевало Бэйсин, где находился Центр гипербарической медицины. Все было точь-в-точь, как в то время, когда я посещал Дэвида Уайлера. И тот же доктор Оверлок, который лечил Дэвида, осматривал меня. «Привет! Вы меня помните? — сказал я. «Да, конечно,» — ответил он. Он повторял многие тесты из тех, что пробовали на мне на Гуаме, и, наконец, попросил попытаться сесть. Я с трудом поднял голову, он помог мне держать корпус прямо. Через несколько секунд голова закружилась, и я начал терять сознание. Меня осторожно положили, и я пришел в себя. Померили давление — 40 на 17 (я не шучу!). Очевидно, вследствие паралича все мои сосуды и артерии почти полностью сузились, так что я представлял собой не что иное, как большой мешок с ….

    Итак, началась долгая серия процедур в бароцентре в Гонолулу. Первые несколько продолжались по 12 часов, а остальные, в основном, были стандартными, 8-ми часовыми сеансами «Медицинского кислорода» («НВО»). Они состояли из первичного «падения» на 220 футов под воду, медленного подъема до 60 футов на воздушной смеси, специально обогащенной азотом, четырех 20-ти минутных периодов чистого кислорода (с 5-ти минутными «воздушными» перерывами) на 60 футах. Затем следовало длинное зависание на 30 футах и очень медленный подъем на поверхность. Каждый день было по одному сеансу, а ночь я проводил в больнице неподалеку. У меня было много посетителей. Помимо родителей, несколько раз приходил Джек Рэндол — проверить, как я прогрессирую. Приходило и много друзей.

    Со мной проводили серии тестов для определения, насколько же мое тело пострадало. Для одного из тестов к черепу присоединили множество электродов, опутали пальцы рук и ног электрическими проводами. Я подвергся быстрой последовательности болезненных электрических разрядов, производимых электродами на голове. Тест показал сильное нарушение спинного мозга — рубцы. Последствия были непредсказуемыми.

    Медленно, день за днем, я начал поправляться. Я не мог встать на собственные ноги еще целую неделю после того, что произошло. Еще неделю я с трудом привыкал ходить сам. Ноги были очень слабыми, а ниже пояса я не чувствовал ни острой боли, ни холодного или горячего. Да и сами сеансы давались нелегко.

    Дышать чистым кислородом под давлением в три атмосферы длительные периоды времени — уже само по себе токсично, а также чревато разнообразными побочными эффектами. К счастью, у меня никогда не возникало проблем с кислородным отравлением центральной нервной системы, то есть судорог не было.

    Но через неделю или около того, я ощутил эффект кумулятивного воздействия кислорода на легкие и легочное, или «общее», кислородное отравление. Кончики пальцев полностью потеряли чувствительность, все время тошнило. Каждый день, входя в камеру, я просто умирал от дополнительного дискомфорта в желудке (можно себе представить, как это было бы здорово в стальной камере). К тому же, каждый раз выходя наружу, я оставался почти глухим еще несколько часов. Я так и не понял, почему дыхание кислородом под высоким парциальным давлением вызывает глухоту. Возможно, доктор Оверлок пытался мне объяснить, но я, вероятно не расслышал.

    День за днем я шел на поправку. Несмотря на физическое нежелание дышать кислородом, я исправно залезал каждый день в камеру. Потому что каждый день, выходя оттуда, я чувствовал улучшение в своем состоянии. К тому же, во всем этом были и свои маленькие побочные прелести. Несколько раз во время процедур ко мне присоединялся еще один пациент — женщина, много лет обучавшая людей подводному плаванию. У нее был жуткий остеохондроз. До гипербарического лечения ее на всю жизнь приговорили к инвалидной коляске. Но после месяца процедур (по одной, с медицинским кислородом, в неделю), ее состояние существенно улучшилось. Она смогла ходить, слегка прихрамывая.

    Во время длинной серии процедур в барокамере произошло два примечательных инцидента. Обычно, каждый сеанс начинался с достаточно быстрого нагнетания давления до глубины как бы в 220 футов. Так же, как и в случае быстрой забивки баллона, камера сначала становилась теплее, а как только достигалась максимальная глубина, «наружные» сотрудники должны включать вентиляцию, чтобы охладить воздух внутри. Звук этой вентиляции был довольно громким. После минуты вентиляции, «внутренний» сотрудник обычно подавал мне маску с обогащенной воздушной смесью. Я ее надевал и дышал все остальное время.

    После многих процедур процесс стал привычным, доведенным до автоматизма. Однажды, после начального нагнетания давления, я привычно сгреб маску и надел. «Внутренний», который был в большей степени медбратом, чем ныряльщиком, сам был под понятным влиянием азотного наркоза, и не возражал против маски — даже помог ее надеть. Целую минуту во время вентиляции я уверенно дышал сквозь маску. Вкус приятный, все в порядке. Когда рев вентиляции прекратился, из микрофона раздался голос «внешнего»: «А ты проверил, к чему эта маска подсоединена?» «Внутренний», смущенно, слегка «навеселе» ответил вопросом на вопрос: «Что ты имеешь в виду?» Голос из микрофона уточнил: «Маска подсоединена к правильному источника газа?» Внутренний огляделся и вдруг понял, что проверить он забыл, и я дышу чистым кислородом на условной глубине в 220 футов! То есть парциальное давление кислорода — около 7,7! Конечно, ситуация немедленно была исправлена. За пределами камеры раздавались маты, а я даже не заметил разницы. После этого мы всегда дожидались конца вентиляции, проверяли правильность смеси, и только после этого я надевал маску.

    В другой раз, опять же после нагнетания давления, «внутренний» подождал, проверил правильность подсоединения и протянул мне маску. Я взял маску и поднес ее к лицу. Примерно на расстоянии полудюйма, я в ужасе отпрянул, так как маска, как какой-то ужасный монстр заграбастала мое лицо и стала отсасывать воздух из легких со страшной силой. Ее шланг случайно соединили с портом наружного давления, и искусственное давление (220 футов глубины) внутри камеры чуть не высосало из глотки легкие! Я тащил и дергал маску, пытаясь оторвать ее от лица, но она не давалась. Лицо мое было намертво прихвачено. Тут «внутренний» спохватился и помог мне чуток ослабить маску. Я наконец подцепил край и стащил ее (под воздействием адреналина!). Через несколько секунд я уже смог перевести дыхание. Снаружи опять раздались маты, после всего этого я стал очень осторожен при надевании маски!

    Благодаря интенсивной физиотерапии ноги постепенно обретали силу. Я снова смог контролировать мочевой пузырь, что избавило меня от унизительного катетера. Я ходил вверх и вниз по лестнице для тренировки. Мы много говорили с доктором Оверлоком о теории и практике лечения рекомпрессией, а также вели долгие дискуссии о природе и физиологии самой декомпрессионной болезни. Он объяснил, что мое повреждение аналогично пулевому ранению в позвоночник, и что большое количество моих нервных клеток отмерло навсегда. Мое выздоровление, оказывается, происходит не благодаря восстановлению нервных клеток, а скорее в результате работы мозга, который направляет сигналы к нервным окончаниям моего тела иными новыми путями.

    Вероятность декомпрессионной болезни для меня лично повысилась, и любой дополнительный удар, скорее всего, отзовется на моей центральной нервной системе, так как все «резервные» пути в позвоночнике уже использованы. Короче, если я буду продолжать нырять, вероятность декомпрессионной болезни еще возрастет, и в следующий раз полное выздоровление от такого удара станет еще менее вероятным. В общих чертах, доктор предпринял все возможные попытки убедить меня завязать с нырялками навсегда.

    Итак, после 28 сеансов, я мог сам ходить (очень медленно, прихрамывая), хотя ноги до сих пор не обрели былую чувствительность. Каждодневные изменения в моем состоянии стали почти незаметны.

    Наконец, по прошествии более месяца с этого злосчастного случая, было принято решение прекратить процедуры в барокамере. Я боялся, что останусь в таком состоянии навсегда. Честно говоря, я мог ходить, и состояние мое, без сомнения, было лучше, чем месяц назад, но я не мог ни бегать, ни прыгать. Тело было как бы разобрано. Доктор Оверлок заверил меня, что теперь все дело во времени. Это может растянуться года на два, и насколько лучше мне станет, никто сказать определенно не может.

    Проходили месяцы, моя способность ходить мало-помалу восстанавливалась. Постепенно я приучил себя не хромать и идти с виду нормально, но это требовало неимоверных усилий. Подниматься вверх по лестнице я мог сносно, а вот спускаться было очень трудно. Я мог почти на 100 процентов контролировать напряжение в мышцах ног, но вот контролировать степень расслабления было невозможно. Иногда меня пробивали судороги и спазмы. Чувствительность долго не возвращалась. Я до сих пор почти не чувствовал ни боли в ногах, ни холодного, ни горячего.

    Чтобы мой отец мог оплатить мои медицинские счета по страховке, мне нужно было опять стать студентом дневного отделения. Поэтому я вернулся в Гавайский университет на следующий семестр и шатался из класса в класс. Почти целый год я не погружался. Я понимал, что доктор Оверлок прав, но в глубине души я знал, что не смогу бросить нырялки, и именно глубокие. Тем не менее, жизнь медленно возвращалось в нормальное русло. Я стал медленно набирать потерянный вес. Я продолжал делать кое-какие упражнения для ног, и мое состояние постепенно, очень медленно исправлялось.

    Свои первые погружения после декомпрессионной болезни, почти год спустя, я ограничил максимальной глубиной в 25 футов. Месяцы проходили, я постепенно «углубился» до 60 футов, потом до 130, всегда следуя сугубо консервативному декомпрессионному профилю. Во время первого после болезни погружения на 180 футов я очень нервничал. После 10 минут на дне, я декомпрессировался хороших полчаса. Одним из эффектов инцидента явилось то, что после долгого пребывания в воде, ноги становились слабыми и немели. Каждый раз, поднимаясь после глубокого погружения, я испытывал чувство ужаса, так как мои ноги вели себя примерно также, как на Палау после инцидента. Зависая для декомпрессии, я постоянно проверял чувствительность пальцев, быстро дотрагиваясь всеми пальцами по очереди до большого пальца ноги. Каждый раз, когда мы возвращались в гавань после погружения, я делал круг по стоянке, чтобы удостовериться, что мои ноги функционируют нормально.

    Через два года после инцидента, я мог ходить практически нормально и даже относительно хорошо бежать трусцой. Чувствительность ног улучшилась, но была еще далеко не в норме. К декабрю 1987-го года я провел почти 200 погружений, больше половины из них — глубже 200 футов. Во время всего этого у меня ни разу не возникало никаких симптомов декомпрессионной болезни. Также в декабре 1987, на Рождество и на острове Рождества я впервые после ДКБ погрузился на 300 футов на воздухе. Декомпрессия была жутко напряженной, так как эффектом дополнительного азотного наркоза для меня была немота ног. Эта немота не уходила почти в течении получаса после погружения, и я не выходил из воды почти два часа. Но это было здорово.

    Сейчас прошло уже 6 лет. За это время я совершил многим более 1500 погружений, более двух третей из которых — на глубину, превышающую 180 футов. Где-то дюжину раз я ходил на воздухе ниже 300 футов, чтобы проникнуть глубже 400 — стал использовать смеси. Никогда во время всех этих погружений со мной не случилось ничего похожего на ДКБ. И так до сих пор.

    Ретроспектива

    Оглядываясь назад, я, кажется, понимаю, что именно привело тогда к той суровой ломке солнечным днем 14 июля на Палау. Дело не в том, что я нырнул слишком глубоко или оставался там слишком долго. Дело и не в том декомпрессиметре, который я использовал. И даже не в том, что барахлил мой манометр. Действительной причиной стало неправильное отношение к глубоким погружениям. Я попался в ловушку, в которую попадают многие молодые, крутые и «бессмертные» нырялы — ловушку излишней самоуверенности. Постоянно попирая пределы, я почувствовал себя слишком уверенным в том, что их можно раздвигать безгранично. Я был уверен, что со мной не может случиться декомпрессионной болезни. Я считал все, что связано с безопасностью погружений и самодисциплиной, «шелухой для начинающих спортсменов», чувствовал себя выше этого. Я ошибался, как я смертельно ошибался!

    Так почему же я продолжаю глубокие погружения? Было бы наивным думать, что я «извлек урок». Риск декомпрессионной болезни преследует каждого, кто дышит газами под давлением больше 1 атмосферы. Этого риска не избежать, и он возрастает с увеличением глубины погружения. Попаду ли я опять? Честно говоря, не знаю. Многие друзья и коллеги и так считают, что я живу как бы «взаймы». Может, это и так. Но, в конце концов, мое отношение к глубоким погружениям изменилось. Я не рассматриваю это больше как испытание своих возможностей или способ продемонстрировать свою отвагу. Статистка несчастных случаев показывает, что вероятность моего попадания увеличивается с каждым новым погружением. Я не уверен, что это правда, но всякий раз, зависнув на декомпрессии после глубокого погружения, я заставляю себя безоговорочно принимать, что это так и есть.

    Категория: Литература | Добавил: diving
    Просмотров: 619 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 5.0 |

    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Форма входа
    Поиск по каталогу
    НОВЫЕ ПОСТУПЛЕНИЯ
    Друзья сайта
    Статистика
    Каталог сайтов Всего.RU Рейтинг@Mail.ru